Наша семья занимала второй этаж.
Жилой была только передняя часть дома
― окна выходили на улицу Октябрьской Революции. Задняя часть дома на тот момент, когда я уже там появилась, была нежилой.

ЧитатьПятиминутки

Рассказчица: Алёна Вадимовна Ступакова.

Собеседник: Екатерина Ойнас.

Дата интервью: 24 августа 2022 года.

Дата публикации:

Я родилась в Коломне 70 с небольшим лет назад. Всю жизнь прожила здесь, живу и надеюсь ещё пожить.

Расскажите о том, где вы родились, об обстоятельствах, которые сохранились на памяти, связанные с моментом вашего рождения.

Знаю, что я родилась в роддоме на Комсомольской. У нас было два роддома в Коломне. На Комсомольской был лучший, сюда рожать приезжали из окрестных городов. И был ещё у «Сада дворца», почему-то он был на плохом счету, почему – не знаю. Знаю, что роды у мамы принимал врач – заведующий родильным домом. Всё было, слава Богу, нормально. Из роддома меня принесли туда, где я жила до 1959, можно сказать, до 60-го года. Это дом на улице Октябрьской Революции. Он располагался территориально напротив теперешнего административного здания, прямо напротив. Дом на тот момент был под номером 24. Тогда нумерация шла от поворота с Кировского шоссе на улицу Октябрьской Революции. А в середине 50-х, по-моему, в 1955 году нумерацию сменили, и номер дома стал 264. На всю жизнь я эти цифры запомнила.

Когда я кому-то говорю: это был двухэтажный дом, но это не наш был дом, мы занимали второй этаж, – мне говорят: «Как же хорошо!». Нет, всё совсем не хорошо. Дом был хозяйский. И я только сейчас начинаю понимать, почему так было. Хозяйка жила на первом этаже, вернее, это был полуподвальный этаж. Окна вровень с асфальтом. Ужасно. Мне было лет пять, когда я туда в первый раз вошла: полный мрак, затхлый воздух. Хозяйка рождения 1876 года. Вот представьте: а это середина 1950-х. Старушка. Но от неё впечатления на всю жизнь. Потом я таких старушек видела в фильмах про дореволюционную Россию. Длинная в складках чёрная юбка и сверху чёрный же салоп (это мне бабушка сказала, что это салоп на ней). Длинные рукава. По рукавам чёрные кружева, закрывающие запястья. У горловины тоже чёрные кружева, и на голове чепчик. Абсолютно дореволюционная старушка. Это и была хозяйка дома.

Сначала с ней жила её сестра. Я её тоже помню – она однажды была у нас во дворе. Та была ещё старше. В силу возраста, естественно, я видела её один раз. Ещё с этой хозяйкой жила, как я понимаю, прислуга. Тоже старая женщина. Я захватила с собой листочек, на котором мой дедушка написал, кто проживал в этом доме, дату рождения той женщины можно уточнить.

И вот они жили вдвоём. Хозяйку звали Марфа Максимовна Комарова. И помощница, я уверена, что это прислуга, которая обслуживал её от и до. Марфа не выходила практически никогда. Второй раз, когда я её видела, она вышла во двор, и у неё был вид – день был солнечный, – как будто  крот вылез из норы. Она не понимает, что вокруг: яркое солнце, а она десятилетиями в норе, в подвале своего дома прожила. Стёкла изнутри, наверное, мылись, а снаружи, если и мыла их Татьяна, помощница, они всё время заляпанными были. В таких чудовищных условиях жила богатая женщина. Она была очень богатая, потому что до революции этот дом принадлежал ей.

Помимо дома огромная территория была под огородом и садом. Огород и сад сохранились в то время, за ними ухаживал племянник этой женщины. По сути дела, там была целая плантация, он там работал, выращивал много чего, возил в Москву продавать, а вырученными деньгами он делился со своей тёткой. Так что она была очень обеспеченной особой, но жила – врагу не пожелаешь. Она всё время жила в этом мраке.

Наша семья занимала второй этаж. Жилой была только передняя часть дома ― окна выходили на улицу Октябрьской Революции. Задняя часть дома на тот момент, когда я уже там появилась, была нежилой. В передней части дома была печка, хорошая, выложенная изразцами, для обогрева. В задней части дома была русская печка с лежанкой. Дом был очень старый, построенный, даже не в середине 19 века, а раньше. Низ был каменный, а верх деревянный. Хозяйка запретила пользоваться той печкой, потому что она боялась пожара. Она не разрешала ничего делать в доме: живите, но никакой реорганизации, никакого ремонта. Они жили там, мои дедушка с бабушкой, и она сама без электричества практически до 1950-х годов. Дом частный, не коммунальный, на улице электрические столбы стоят, в соседних домах электричество. А Марфа боялась пожара. Только в конце 1940-х, когда моя тётя, которая тоже с нами жила, вышла замуж за человека, который хорошо разбирался в электричестве, управлялся с ним, он уже сам лично провёл электричество в дом. До этого они жили со свечами. Столичная область, город не совсем плохой, центральная улица – и они при свечах!

Других удобств не было. Всё во дворе. За водой на бассейку, она была через дорогу на улице Пионерской, там остатки сквера, в этом сквере стояла бассейка, туда моя бабушка ежедневно раз по пять ходила с вёдрами. Она 1892 года рождения. В 1950-е ей 60 с гаком уже было. И вот она ходила с коромыслом, два ведра на коромысле. Меня рано стали приучать к труду – я ходила с ней лет с трёх. Мне купили ведёрочко полутралитровое, красивое, с картиночкой, по-моему, там бабочка была. И вот бабушка идёт с вёдрами, я иду с одним ведёрком полтора литра… в общем-то, тяжело. Потом мама решила, что мало, и я ходила уже с двумя вёдрами, три литра воды – это было уже трудновато. Но помогала!

Никакого газа, конечно. Готовили на керосинке, на керогазе. В конце 1950-х опять-таки муж тёти соорудил сам электрическую плитку, на ней готовили. Но плитка была такая, что я с ней однажды чуть не сгорела. У меня были длинные волосы. Я подошла, захотела чайник снять, косой махнула – и пламя. Вот так мы жили.

Было очень холодно, очень холодно в доме, потому что дом рассыпался. Хозяйка не разрешала делать ничего. Хотели поменять рамы ― нельзя. Стёкла поменять ― нельзя. Не хотите здесь жить ― уходите.

И вот так дедушка с бабушкой жили 50 лет. Я объясню, как они туда попали. Моя бабушка из Полян – на той стороне Оки. Это была большая крестьянская семья. Сколько у её родителей было детей, не помню ― то ли 10, то ли 12. Было много мальчиков и много девочек. Мальчики, когда подрастали, шли работать на Щуровский цементный завод, он уже функционировал. Девочки работали в огороде. Бабушка была настолько привычна к крестьянскому труду, что не могла пройти мимо чего-то такого, где непорядок, обязательно должна была остановиться и что-то сделать. Маленькой девочкой бабушка там ещё работала. В 1900 году они жили уже в Коломне, потому что один из братьев, по-моему, старший, перешёл работать на Коломзавод. Человек без образования, самоучка, но он был инженером от Бога. Как он туда попал?

Давайте ещё имена называть. Бабушку как звали?

Бабушка была Клавдия Ивановна Бугарёва. Братья… не знаю. По-моему, он был Вася – Василий Иванович Бугарёв, как мама говорила. Остальных не помню. Это бабушкина семья. И вот этот Вася настолько талантливым был человеком: он у Струве начал рабочим, а потом работал в инженерной должности – без образования! Более того, он заинтересовался велосипедами.

Так он их производил?

Сейчас расскажу. Дом этот купил отец бабушкин, потому что, во-первых, они хорошо зарабатывали на сельхзопродукции – они возили в Москву, продавали, там была тоже плантация. Дети выросли, их надо учить, чтобы они работали не только в поле. Все сыновья в итоге перешли на Коломенский завод к братьям Струве. И именно работая у Струве, дядя Вася, по словам моей мамы, занялся велосипедами. Когда его отец увидел, что у парня такая склонность, он решил открыть бизнес. Сначала он закупал велосипеды и продавал их. Но Василий был рукастый, сметливый – он усовершенствовал типичный для того времени велосипед, это его собственная модель. И когда эту модель увидел Струве, он пригласил его поехать в Париж на всемирную выставку в 1900 году. На выставке в Париже продукция Струве была представлена: паровоз какой-то, я подробностей не знаю… и в том числе – велосипед брата моей бабушки. Была фотография и этого Василия с велосипедом на выставке – ушло. Была фотография серебряной медали, у всех родственников, детей Бугарёвых она была… Потом бизнес велосипедный пошёл в Коломне.

Мой дедушка как сюда попал? Он женился на бабушке. Дедушка из церковной семьи: его отец служил в Вознесенской церкви, на углу Красногвардейской и Комсомольской. Он дружил с Алексеем Соколовым, отцом жены Пильняка. Соколов был дьяконом Вознесенской церкви. Мой прадед был причётником. Это были их официальные должности, они служили там годами, жили по соседству. Мой дедушка всю жизнь рассказывал, как он дружил с Машей Соколовой, однажды он признался, что он её любил всю жизнь. А она вышла замуж за Пильняка.

А расскажите, что он рассказывал, что у вас об этом в памяти осталось?

У меня вот такой момент в памяти: они дружили, но вот она вышла замуж за Пильняка. И там что-то с возрастом… Начинаю смотреть биографии Пильняка и обнаруживаю, что во всех биографиях Марье Алексеевне убавили десять лет возраста: везде указано, что она родилась в 1897 году, а она родилась в 1887 году, с моим дедушкой у неё разница была пять лет. Абсолютно нормальная разница. У дедушки с бабушкой разница 10 лет, он с 1882, а она 1892 года. Маша была с 1887 года. С дедушкой я это не обсуждала, он всегда говорил правду. Он иногда с такой тоской говорил о ней… Он бабушку любил, у них было пять детей. Но, видимо, детская влюблённость была…

Дедушка, до того, как женился на бабушке, занялся переплётным делом. Он в церкви прислуживал, но не хотел этим заниматься. Он занялся переплётным делом. Бабушкин отец, по сути, был бизнесменом. Брак их был одобрен, и он предложил дедушке заняться переплетным делом в его мастерской. Он выделил помещение. Он купил ему дорогущий переплётный станок. Без ложной скромности скажу, перед революцией переплетали духовную литературу люди церковные только у дедушки.

Мастерская была при доме, где точно ― неизвестно?

Дом и сейчас стоит, изуродованный внешне и внутри, дом 239 по Октябрьской Революции, где располагается полиция. В советские годы в одной части был ЗАГС. Это был дом Бугарёвых. На первом этаже была мастерская и магазин. На втором этаже жили. Обычно жена уходит к мужу, а тут они жили с её родителями. Остальные все, кто-то из братьев там жил тоже, остальные дочери, когда повыходили замуж, все разъехались. Моя бабушка оставалась с родителями. И дедушка – при деле. Жили они там до 1918 года.

После Октябрьской революции стали прижимать сначала купцов на Посаде. Сначала трясли владельца этого дома, 205-го, поотбирали жильё. Уже и Бугарёвых должны были выселить, по выражению моей бабушки, под чистую всё отобрали. Дедушка не смог даже станок взять, его национализировали, конфисковали. Куда переехали родители, я не знаю. А дедушка с бабушкой перебрались в дом 24, 264, где они прожили ещё 50 лет. Причём им отдали лучшую часть дома. Я уже позже поняла, почему так: хозяйка перебралась в полуподвальное помещение, изначально-то она жила на втором этаже, там светло, дом в хорошем состоянии. Но ей поставили условие: или совсем дом отдаёшь или пускай жильцов. Она пустила жильцов. Конечно, лучше пускать жильцов надёжных. Естественно, все, кто проживал в центральной части города, были знакомы друг с другом. Она же была богатая женщина, Бугарёвы тоже не бедствовали, они все были между собой знакомы. И она пустила Коловсова – мой дедушка Колосов Леонид Михайлович (бабушка тоже стала Колосовой, когда вышла замуж), и вот они там жили. А дом-то уже разрушался в 1950-е, а в 1960-е и вовсе…

Они платили аренду?

Дедушка платил квартплату ей, причём какие-то совершенно смешные деньги. Ей не были нужны эти деньги, но, как я понимаю, она отчитывалась перед налоговой. Дедушка каждый месяц ходил к ней. Один раз я с ним ходила. Он ей передавал деньги. Он так чинно вошёл, чуть ли не поклонился: «Марфа Максимовна, я принёс платёж за этот месяц». Она приняла, пересчитала. Но там были сущие копейки! Она записала, что приняла эти деньги, расписалась, дедушка тоже расписался. Я вышла сразу на воздух и стала дышать глубоко. Было невыносимо. Дедушка ходил туда каждый месяц, а я сказала, что больше туда не пойду. Он был настроен так, чтобы я как можно больше знала о том, как живут люди – вот он один раз меня туда сводил.

Она была очень обеспеченная. Она была из среды так называемых огородников. Касту огородников в Коломне так называли. Они жили в домах вдоль Октябрьской Революции, начиная от поворота на проспект Кирова, когда я была маленькая, он назывался Кировское шоссе, а раньше Протоповское шоссе, потому что вело в деревню Протопопово. Там было много огородников с огромными участками земли. До революции, конечно, у них была рабсила, они сами не работали. Продавать возили возами, обозами в Москву.

Что мне ещё запомнилось в том доме. Я называла это «каретой». Во дворе сохранились сараи с тех дореволюционных времён. В одном из них стоял, как я понимаю, фиакр с откидным верхом. Верх был прорезиненный брезент, а нижняя внутренняя сторона была обтянута какой-то хорошей тканью типа парчи, сиденья пружинистые. В 1950-е годы они были живы. Я была толстенькой, плотненькой девочкой, я на них залезала, прыгала, и пружины меня не выдержали. Но они были обтянуты кожей. Кожа была шикарной, очень хорошей. Рессоры на таких пружинах – я качалась несколько лет, потом этому пришёл конец. Боялась сказать родителям. Родителям я не сказала, сказала бабушке. Она ответила: «Ну и что, Марфа туда всё равно не пойдёт». Причём не об этой «карете» никто не рассказывал. Но ворота в этот сарай были щелястые (сколько лет прошло после революции!), всё видно, я заглядывала, было любопытно. Потом я научилась туда залезать не через ворота, а с соседнего дома, там под крышей была дырка. Я через забор залезала к соседям, через ту дырку влезала к этой карете и там на ней качалась. И были остатки сарая, в котором раньше держали лошадей, на которых возили товар, а также лошадей, которых запрягали в экипаж. Было очень интересно. Двор был заросший густой травой, когда я была маленькой.

А до какого времени они огородничеством занимались?

До революции. Но этот сад-огород там оставался, племянник занимался, платили налоги советскому государству, чуть ли не до момента сноса этого дома. Сносили в конце 1970-х. Бабушка и дедушка выехали в конце 1967 года или в самом начале 1968 года, потому что я чётко помню: прожили они там ровно 50 лет. В начале 1968 года они выехали оттуда. Хозяйка к тому времени уже умерла. Но владельцем по наследству стал её племянник, он дом продал, но сам продолжал заниматься садом-огородом. Те люди, которые въехали потом, они хорошо подремонтировали дом.

Вот фотография 1976 года.

Я на неё смотрю и удивляюсь, как же дедушка с бабушкой жили в развалюхе, хозяйка не разрешала ничего делать, а потом люди въехали и сделали ремонт так, что там можно было жить. Не знаю, как внутри, но снаружи вид был абсолютно приличный.

Не припомните, что выращивали на орогодах?

В этом огороде вот что я видела. Ряд яблонь, пять или шесть разных сортов. Ряд вишен, Владимирка и Шубенка, я в этом разбиралась. Шубенка ― очень сладкая вишня, а Владимирка кислая. Я, конечно, лазила через забор, там ела. Маленькая была, а соображала, что косточки там плевать нельзя, потому что хозяин заметит и мне попадёт. Яблоки тоже там рвала, ела и огрызки там не бросала. Но с собой не носила. Я влезла, съела яблоко – в карман сую огрызок (правда, одежда была грязная от них!), ещё хочу – ещё съела, ещё огрызок сунула… Вишню поела и, как горсть ядрышек набралась, перелезала через забор, у себя во дворе под кустик брошу – никто ничего не видел. Ещё у него была картошка. Ряды крыжовника, смородина чёрная, смородина красная, по несколько кустов. Немного моркови, хорошо помню грядку – ботва моркови, он никогда её не переращивал: когда она была ещё маленькая, товарный вид хороший, он её такой возил в Москву, пучками продавал. Я знаю, потому что забор был дощатый, и я наблюдала. Он после работы приходил, там работал, пучки связывал. Кстати, во двор он не выходил: видимо, с хозяйкой была договорённость, что двор наш. Он всё там делал, за забором, на этом участке. Лука и чеснока там было очень много, по моим детским представлениям. Всё это вывозилось на продажу легально. Наверное, бизнесом в 1950-х это нельзя было назвать… Работал там один, ему никто не помогал, ему было на тот момент за 30 (это опять-таки мои детские впечатления), работал в поте лица. После работы приходил и вкалывал с весны до осени.

Чем занимались бабушка с дедушкой после революции?

Бабушка не работала, занималась хозяйством, детьми. Сразу после свадьбы у неё родилась дочка, но она умерла во младенчестве. В 1910 году они поженились, в 1911- она родила. И в 1912 году бабушка родила ещё одну дочь. В 1918 году уже в новом жилище родилась моя мама, в марте. В 1922 году родилась ещё дочь. В 1924-м родился сын, он был младшем ребёнком.

У бабушки была корова. Бабушка говорила, что надо с хозяйкой договариваться, чтобы та разрешала держать корову в одном из её, хозяйских сараев, потому что двор наш, а сараи не наши. Она эту корову выгоняла пастись, она рассказывала, куда она её выходила, загоняла обратно, доила, молоко она продавала. Естественно, они сами молоко пили в изобилии, и обязательно она носила молоко хозяйке: ей разрешалось держать корову при условии, что она будет снабжать молоком. Сколько хозяйка скажет, столько она отнесёт: сегодня литр, а завтра 3 литра – и бабушка не понесёт продавать, а отнесёт столько, сколько сказала хозяйка. Условно дедушка рассчитывался за квартиру, но там же учитывалась стоимость молока.

С коровой всё закончилось в 1928 году. НЭП закончился – запретили держать коров в городских дворах. Бабушка со слезами рассказывала, как она отвела корову на бойню. Мясо в итоге они продали, потому что она сказала, что не может есть её: «Мы Милку есть не будем» (корова Милка). Всё мясо продали. Это была трагедия для бабули. Она мне рассказывала в детстве.

Она всё время была в работе по дому. Плюс бабушка была непоседой. Она всех снабжала продуктами. Бабушка рано-рано бежала на рынок. Рынок, который здесь, коломенцы никогда не называли рынком – это был базар. А рынком называли тот, который сейчас «Афганский», а раньше он назывался «Колхозным рынком». И вот бабушка бежала на базар. Что она покупала, честно говоря, не знаю – утром-то я с ней не бегала. Потом она прибегала, по дороге узнавала, в какой магазин что привезли. С трёх лет я с ней бегала по магазинам, по очередям. Я хожу быстро, потому что бабушка приучила. Она худенькая, сухонькая – бегом-бегом и меня за собой за руку тащит. Я спотыкаюсь, ноги заплетаются… а потом мне стало обидно, думаю: бабушка старая, а что же я так плохо бегаю?! Я стала бегать, потом ходить быстро. «Не надо менять держать», – говорила я ей.

Почему она меня с собой брала? С продуктами были перебои, давали определённое количество в одни руки – по килограмму, по одной штуке. А я тоже человек, хоть и маленький – мне тоже давали.

Помните, каким маршрутом вы бежали вот так?

Мы всегда бежали сюда, к «Поросятам», по улице Октябрьской.

А где были магазинчики и что там покупали?

К Морозову – это хлеб, бакалея. В «Трёх поросятах» покупалось только масло, колбаса, иногда, очень редко, мясо – если бабушка знала, что привезут, сбегав на рынок, всё разузнав. Она занимала тут очередь, писали ей номер на руке, она со мною прибегала, чтобы досталось мясо. Но этим не увлекались, мясо в основном покупали на рынке. Как она торговалась – вы себе не представляете! У неё было любимое выражение (если ей человек в чём-то возражал или что-то неподходящее ей говорил): «Ишь, как тебе некогда!». И начиналась торговля: «Вот за это – 10 рублей?! Да над тобой весь базар смеяться будет!» Вот в таком духе! Мне это так нравилось, я так гордилась моей бабушкой, ей всегда уступали.

А так к Морозову с утра не ходили, только уже у «Трёх поросят» затарившись. А у «Трёх поросят» была необыкновенно вкусная ливерная колбаса. (Это вторая половина 1950-х.) Остальная колбаса была плохенькая. За коломенской колбасой мы ходили в «Гастроном» напротив. Коломенскую колбасу с нашего мясокомбината в Коломне не продавали, всё отправляли в Москву. Круговым путём, через Гастрономторг она попадала в Коломну. Бабушка узнавала, когда привезут коломенскую колбасу.

Из-под полы не продавали коломенскую колбасу?

Мы никогда не покупали. Всю жизнь те, кто работал на мясокомбинате, воровали по-чёрному. Ещё и потому не было в магазинах ничего: все, кто работал на мясокомбинате, воровали ежедневно столько, сколько могли унести. Колбасу засовывали между ног, женщины между грудями. Худенькие надевали лифчики чуть ли не десятого размера, туда напихивали. Мужчины все выходили из проходной с солидными животами – они куски вырезки заворачивали в марлю, обматывали вокруг себя, сверху одежда.

Это в городе такие слухи были?

Это знали все. В 1950-е такого воровства не было, было строго с воровством. В 1960-е уже распоясались, но не до конца. В 1970-е это был ужас, несли всё отовсюду. В 1960-е годы однажды, мы уже жили отдельно, к нам домой пришёл бывший папин ученик и предложил: «Вадим Михайлович, мясо нужно?» Отец был порой такой наивный: «Да, конечно». Тот снимает куртку, расстёгивает рубашку – и у него обмотано то, что я вам сказала. Я там была, соседка. Папа сказал: «Нет, уходи отсюда». Соседка за ним побежала: «Давай я у тебя возьму». Потом он ей носил. Она просила, чтобы Вадима Михайловича не было, потихонечку. Потом он весь наш подъезд обеспечивал, носил ворованное мясо.

Потом я несколько ещё видела таких. В 1970 годы мой муж познакомился с каким-то типом с мясокомбината, и тот нам принёс. Я его просто вышвырнула за дверь. Я думала, принесёт мяса кусок, килограмма два. А он так же распоясался, достаёт мясо, шварк на стол, вырезку. Я бы такое и есть не смогла, и в моём представлении это мерзко. А у людей в Коломне у всех были забиты холодильники ворованными мясными продуктами. Это я ни на кого не наговариваю, не клевещу, не вру, это так и было.

А чем занимался дед?

Дедушка после того, как не дали возможность заниматься переплётом как бизнесом, он купил простенький станок переплётный, дома делал. Но семью надо содержать, он пошёл работать на Патефонку в бухгалтерию.

У него были знания экономики и финансов после Струве?

Я не знаю.

А переплётное дело осталось как хобби или он на этом тоже зарабатывал?

Когда нему приходили, как к переплетчику, дореволюционные клиенты, они не деньгами платили. Они могли принести десяток яиц, мясо вырезку, яблок отборных. Буквально кланялись: «Леонид Михайлович, вы наш спаситель, иначе всё бы это пропало». Приносили в таком состоянии церковные книги… Приходили дореволюционные старички. Один, помню, в пенсне, шляпе – просто книги переплетал дедушка.

Он не рассказывал что-то подробнее об этих людях?

Нет. Но я знаю, что до революции дедушка всю библиотеку переплёл семье Дроздовых. Сам Николай Дроздов как-то приезжал много позже. Я его не застала. Но он приходил, нашёл дедушку: дедушка рассказывал, такой гордый: «Коля Дроздов ко мне приезжал».

Семейная библиотека дроздовская в Москве?

Не могу сказать. Дроздовы, родителя Николая Дроздова, были коломенские, жили здесь, были прихожанами этой Вознесенской церкви. Они были между собой знакомы – прихожане Вознесенской церкви.

До войны он работал на Патефонке?

Да. Потом он пошёл на пенсию. Он 1882 года рождения. Когда я родилась, он был на пенсии. Но всё равно к нему обращались и просили переплетать. Но это не был заработок. Некоторые не платили. Подарок от души.

В конце 1960-х, к 50-летию Великого Октября, стали усиленно давать квартиры. Мои родители ждали квартиру, потому что жили в общей, и тётя – они жили в коммуналке. У нас на две семьи была квартира. Кому вперёд дадут, к тем дедушка с бабушкой и переедут. Сначала дали тётиной семье, и они забрали дедушку с бабушкой…

В какой район они переехали?

Они переехали в дом вдоль проспекта Кирова, в двух шагах от пересечения с улицей Ленина, в пятиэтажке, в панельном доме. Могли дать в кирпичном доме, но они спешили. Им должны были дать двухкомнатную: мама, папа, два ребёнка одного пола, два мальчика. Нужно три – тесно вчетвером, но такие правила. В итоге нам дали двухкомнатную. Но не поэтому я жалею, что старички к нам не попали. Дедушка быстро там угас, долго там жить не смог. Он умер 1971 году, до 90-летия не дотянул…

Бабушка бегала к нам. Плюс бабушка всю жизнь помогала по хозяйству – сначала сестре, потом племяннице, которая жила в Сандырях. Там было богатейшее хозяйство, и бабушка там вкалывала как рабыня. Я этого не могла понять. Только когда мама родила второго ребёнка, братика моего, она поменьше стала туда бегать, стала помогать. А так в 1950-е, если она не трудилась у себя дома, не бегала по магазинам, она бежала туда, могла до ночи полоть, там такие плантации были – участок 20 соток.

Это способ зарабатывать?

На тех людей перейду чуть позже. Бабушка туда бегала постоянно к племяннице. Опять-таки свою семью обслуживала. Бегала не только туда, у неё сестра Анна Ивановна Бугарёва жила в Парфентьеве, там помогала на земле. Бегала куда-то ещё помогала. Дедушка очень обижался: «Посиди, побудь дома. Никогда обед не приготовит…». Но жили очень дружно, просто как бывает в семьях – он обижался, что она куда-то всё убегала. При мне уже, в 1950-е он ей: «Опять в Сандыри побежишь? Всю жизнь туда бегаешь». А она ему сказала: «А ты всё по Маше тоскуешь?» На этом разговор прекрастился. Я тогда не понимала, что за Маша. Я спросила у дедушки, что за Маша, он мне рассказал, как он переживал за Машу и про Пильняка рассказывал, как он его не любил. Пильняк не хотел на ней жениться, ей уже было 30, она была старше Пильняка, она забеременела, он жениться не хотел, его заставили, потому что его родители были прихожанами Вознесенской церкви. Через церковь на него надавили, заставили его жениться. Они после свадьбы сразу переехали в Черкизово.

Дедушка не называл год рождения Марьи. Я узнала потом, когда появился интернет: меня грызла мысль, что с датами рождения этой Маши не всё точно. Я наткнулась, по Пильняку я искала, на фотографию её могилы, она в Москве похоронена: Марья Алексеевна Соколова-Пильняк, дата рождения 1887 год. А в биографиях Пильняка 1897-й. у кого-то я прочитала

Давайте про семью, про маму и папу.

Мама родилась в 1918 году. Вскормлена на молоке коровы Милки. Она потом всю жизнь не пила молоко. Даже старенькая. «Это не молоко, я только Милкино молоко могу пить». Она умерла в 80 лет.

О её детстве ничего не знаю. Как я понимаю, её детство прошло там же, где моё, в этом дворе. Она училась, кажется, в шестой школе. Когда школу окончила, она пошла работать в Райпотребсоюз. Почему она пошла туда работать? Я упоминала родственников из Сандырей, и глава семейства был на тот момент руководителем этой организации. Он её устроил на работу. Тогда она пила молоко, потому что там как раз с молоком работала: из окрестных населённых пунктов свозили молоко частники, там его сепарировали. И там она пила сливки. Отдельно фасовали сливки, отдельно молоко, жирность соблюдалась 3,5 % чётко, не меньше. То, что оставалось – обрат – они выливали на землю, а это ценнейший продукт. Это была середина 1930-х. В 1938 году она поступила в Коломенский учительский институт, пединститута не было. Он располагался, мне кажется, чуть ли не в здании шестой школы (я не вдавалась в подробности, мне это было неинтересно). Она окончила учительский институт.

Это её было желание или семья так была настроена?

Бабушка и дедушка хотели, чтобы она училась. После неё её сестра следующая тоже училась в этом учительском институте. Младший брат служил всю жизнь на флоте, в итоге стал капитаном дальнего плавания. Старшая сестра Серафима Леонидовна что-то закончила и работала в банке в экономическом отделе.

Про бабушку.

Бабушка хлопотунья. Она ухитрялась обслуживать всех своих близких. Она начала рассказывать, что она бегала в Сандыри. Я вам сейчас расскажу, что за семейство там жило. Это будет связано и с магазинами. Там жила семья одной из бабушкиных сестёр, Пелагеи Ивановны (в девичестве Бугарёва), по мужу её фамилию я не знаю вообще. Она вышла замуж за зажиточного какого-то жителя села Сандыри. Был дом свой, потом его перестраивали. Там у неё родилась дочь (у неё была одна дочь). Саму Пелагею Ивановну я никогда не видела, но знала, что она была великолепнейшей хозяйкой. Когда бы в семье ни заходил разговор о том, как нужно вести домашнее хозяйство, как воспитывать детей, примером всегда была Пелагея Ивановна. Её дочь я знала очень хорошо. Её звали Клавдия Александровна, её назвали в честь моей бабушки, потому что Пелагея любила мою бабушку, и бабушка ей очень всегда и во всём помогала. Клавдия Александровна в начале 1930-х вышла замуж за Петра Ивановича Кузнецова.

Лично для меня это было самым интересным. Он всю жизнь был в торговле. Его пристроили к торговле в пятилетнем возрасте. Это было в начале XX века, его отдали в мальчики в Москву, в обувной магазин. Этот магазин был в Петровском пассаже, т.е. это был шикарный магазин. Он там изучил обувное дело досконально. Как он разбирался в видах кожи! Как он разбирался в обуви! Это продолжалось до революции. Потом он приехал сюда. Здесь он где-то по торговой части пристроился. Он был человеком, преданным советской власти, стал делать карьеру, очень быстро он стал руководить Райпотребсоюзом. В 1930-е годы он познакомился с Клавдией Александровной, племянницей моей бабушки. Она женщина была очень умная. Как она держалась! У неё абсолютно прямая спина, посадка головы гордая. Вообще была очень красивая женщина. Чистое красивое русское лицо. Её дочь – вылитая её копия. Она познакомилась Петром Ивановичем, они поженились. Она была активисткой и занималась развитием детских садов в Коломне и Коломенском районе. У неё карьера пошла, у него карьера шла хорошо. У них было трое детей. Когда она родила третьего ребёнка, она оставила службу, села дома. И занялась в чистом виде домашнем хозяйством. Этот дом, который я упоминала, имел огромный земельный участок, там был сад, огород, на котором были все мыслимые и немыслимые овощи, в том числе те, которые тогда в Коломне не выращивали. Например, в Коломне никогда не выращивали кабачки, а они их выращивали. И всё это возилось в Москву. Они выращивали топинамбур, о котором в Коломне вообще не слышали. Зачем им это было нужно? А так решил Пётр Иванович, потому что он был ответственный работник – чтобы его не обвинили в слишком богатой жизни, в коррупции (а это было сталинское время, 1930-е годы). Жена не работает в производстве, но работает на земельном участке. Продавать продукцию было можно, они платили налоги. Всё по-честному. Она, конечно, вкалывала, но вместе с ней вкалывала моя бабушка. Там, по-моему, и рабсила была, но завуалировано, из соседей. Это были 30-40-е годы. В 1950-е я помню соседку, которая была пожилой, но она на этом огороде тоже годами с моей бабушкой трудилась в поте лица. Бабушка там работала как вол, без преувеличения, но не принесла домой ни одного яблочка, огурчика. А там и огурцы сортовые, помидоры необыкновенные.

В 1950-е годы мама любила ездить к ним в гости: она любила поесть, а мы жили скудно, и там она ела всевозможные деликатесы, фрукты, овощи – это слов нет. Иногда брала меня с собой. Но меня почему-то всегда выставляли за дверь: «Иди в саду погуляй». Летом. Чтобы не слушала разговоры старших. Потому что они перемывали косточки всем. Кое-что я слышала, и из того, что я слышала, я много узнала о торговых делах в нашем городе. Но чаще я гуляла в саду, в тёплое время года. Там я, конечно, объедалась. Там были две яблони «белый налив», никогда в жизни я таких яблок больше не ела. Мне говорили не трогать «белый налив», но я его так объедала: вы меня выставляете в сад – я всё равно поем! Там была «мельба», которая в Коломне в те годы тоже не росла, я её ела, огрызки выбрасывала за изгородь. Крыжовник у них всегда вызревал красный, крупный. Много чего… Зимой меня отправляли кататься на санках на горку. Но сколько можно?! Мама там часами сидела. И я проберусь не в саму комнату, где они сидят, чаевничают и столовничают, и слушала. Рассказывали много про всякие торговые дела.

Я узнала тогда о конкуренции между Коломторгом и Гастрономом. Сначала Пётр Иванович руководил Райпотребсоюзом. Когда началась война, с Райпотребсоюзом дела пошли не очень, его назначили заведующим хозчастью Коломзавода, именно продовольственным снабжением. Очень серьёзная должность. Коломзавод был оборонным предприятием. Там он тоже себя хорошо зарекомендовал. Когда война закончилась, его назначили директором Коломторга. Коломторг был единым – пром и прод. А в середине 1950-х Коломпромторг и Коломпродторг разделили. Я помню эти разговоры мамы с Клавдией Александровной. Клавдия Александровна: «Зин, как ты думаешь, что Пете взять, пром или прод?: Мама: «Пром, конечно, что ты!». Женщины-барахольщицы. К.А.: «Я тоже так думаю, а с другой стороны, как жизнь провернёт. Продукты-то всегда в цене будут. Оденешься, обуешься, а что есть-то?» И вот они сидели и рассуждали, кА им выгоднее будет. Но решал Пётр Иванович, он решил правильно – на продукты перешёл. Он Продторгом руководил до выхода на пенсию, до 1970-х, очень долго. До пенсии он был несменяемым.

И вот к тому, откуда деньги у людей. Кузнецовы хорошо жили, они не показывали, что у них богатства, но было понятно, что они обеспеченные. И чтобы прикрывать это богатство, и были эти сады и огороды. Но в то же время свежайшие фрукты и овощи дома…

Они не доходили до вашего дома на Октябрьской?

Нет, никогда. Маму там кормили от пуза, мне нальют чай со сладостями. Ещё нас приглашали обычно 2 августа – Ильин день, в Сандырях это престольный праздник. Они собирали родственников почти всех коломенских и кое-кого из соседей. Готовили стол, там было угощение. Чего там только не было! Икра была чёрная и красная, был осётр.

От Петра Ивановича бабушка иногда узнавала, какие продукты должны привезти. Несколько эпизодов про бабушку и Петра Ивановича надо обязательно рассказать! Все продовольственные магазины в городе она знала. Её уже знали как тёщу Петра Ивановича, хотя тёщей была её сестра. Никаких ей поблажек, ничего, но просто знали, что тёща. Ей иногда говорили: «Нам должны привезти то-то, но не знаем, завтра или нет». Получив эту информацию, она пешком вечером шла в Сандыри. Спрашивала Петра Ивановича: «Петь, когда ты этим привезёшь?» Он в ответ: «Опять они болтают, я не дам им это». Бабушка: «А я уже договорилась». Петр Иванович: «Хорошо, приходи к открытию завтра».

В связи с бабушкой и Петром Ивановичем эпизоды.

Моя бабушка была умнейшей женщиной, но у неё было образование три класса церковно-приходской школы. При этом речь у неё была чистейшая, грамотная, литературная. Она говорила законченными предложениями, сложноподчинёнными. Сейчас слушаешь людей – они не знают, какой союз, предлог вставить. У неё всё было на месте. Сложноподчинённые предложения в речи такого формально малограмотного человека – это чудо. Она много читала, много читала газеты. Читала «Правду», центральную газету, от корки до корки. Дедушка читал «Известия», «Правду» не любил. «Правду» выписывала моя мама, а «Известия» выписывал дедушка. Откуда такая речь – она читала «Правду» годами, десятилетиями. Она так анализировала передовые статьи! Мой папа просто восхищался: «Клавдия Ивановна, вы обманываете, вы закончили университет!». Она первая прочитывала, рассказывала нам все события, плюс радио говорило с шести утра до полуночи.

Бабушка считала… я не знаю, как она могла считать так со своим образованием, но то, как она считала, говорит об её исключительном природном уме. При устном счёте легко складывала трёхзначные цифры, моментально давала ответ. Я её на бумажке проверяла. Она умножала двузначные числа в уме. Как счётная машинка! К чему я это говорю? Она любила показать своё превосходство в кассе. Ведь раньше как: сначала идёшь в кассу, платишь. Кассир считает, ошибается, пробивает чек. Бабушка берёт чек, считает в уме: «Что это вы мне тут насчитали? Пересчитай». А кассиры считали на счётах. Некоторые, которые бабушки не знали, могли сказать: «Бабка, иди отсюда». Она говорит: «Я пойду. Я пойду сейчас к Петру Ивановичу». Если кто-то из сотрудников слышал, говорил: «Ты знаешь, кто это? Это тёща директора Коломторга». «Да ладно!»

Она на самом деле брала этот чек и шла в Коломторг, там секретарь:

– Клавдия Ивановна, Пётр Иванович занят.

– А мне нужно.

Она открывает дверь, заходит.

– Петь, это что такое? Дурочку такую взяли. Ты посмотри, что она мне насчитала?

Она обсчитала на одну или две копейки!

Это рассказывала и бабушка, и Пётр Иванович. Мама из Сандырей приносила, арссказывала.

Это всё рассказывалось через смех?

Да. Но бабушка всерьёз: «Она ошиблась на счётах на копейку, а я в уме правильно насчитала!»

Давайте вернёмся к маме.

Она всё время работала в 9 школе. Она была хорошим учителем. Преподавала историю. Её каждый год – за всё время только два года не было – приглашали в пединститут принимать приёмные экзамены по истории. Абы кого не приглашали. Начиная с 1950-х. Иногда приглашали подработать, кто-то из преподавателей на учёбы уезжал, на повышение квалификации, она вместо этого преподавателя читала лекции, проводила семинары. Её коньком были Древний мир, история Средних веков и что-то по истории СССР, в этом она была асом. Ей очень нравилось, она никогда не спешила домой с работы. Она много работала, и она делала это с удовольствием.

Про папу?

Фотография дедушки, сделанная в 1916 году, он участник Первой мировой войны, в военной форме.

Как я понимаю, он не офицер. Когда случилась революция, он встал на сторону Советской власти. При Советской власти сделал хорошую карьеру. Начиная с 1920-х в городе Белый, где он жил в то время, занимал руководящие посты. В 1930 годах он был председателем исполкома горсовета города Белый. Сейчас территориально это Смоленская область, тогда это относилось к Тверской губернии. Города Белого теперь на карте нет, потому что в 1941 году, когда немецкие войска наступали, бои за Смоленск знаете. Какие были… и город Белый стёрли с лица земли. Но ни папа, ни бабушка, ни дедушка этого не застали, потому что их там не было: в 1938 году деда репрессировали как врага народа.

На каком основании?

Никто не говорил, за что. Я об этом узнала, когда уже папы не было в живых, мне бабушка рассказывала. Особо спрашивать было неудобно, потому что для неё это была трагедия. Она осталась без мужа молодой женщиной. Его забрали, она его больше не видела. Она почему-то была уверена, что он умер в лагере в 1945 году. Но у меня было подозрение, что он умер гораздо раньше.

До 1938 года они жили прекрасно. Председатель горисполкома в небольшом городе, город меньше Коломны, но богатый, хороший город. Бабушка работала в школе. Она, по-моему, 50 лет учителем проработала. Была директором школы до 1938 года. У неё награды какие-то, в том числе Герой Социалистического Труда, медаль, не знаю до войны или после ей дали. Вот, значит, дед сидит, а бабушку отправили на поселение, но не в Сибирь, не на Север, а в Московскую область, на торфоразработки. В то место, где сейчас город Ступино, под Каширой. Это в 1938 году. Правда, она не долго торфоразработками занималась, потому что народу туда свезли уйму, и с детьми. А города-то не было, был посёлок именно из репрессированных, из членов семей врагов народа, ЧСВР. И детей всё-таки советское государство считало учить обязательным. Из числа репрессированных учителей выбрали, организовали школу, бабушка начала преподавать. Какое-то время она там трудилась, в болотистой местности (её осушили этими разработками). У неё потом всю жизнь были больные почки. Я её помню, у неё были чудовищные мешки под глазами. Она всё время жаловалась: болит спина. В холодной воде женщины чуть не по пояс в воде добывали торф.

Но в 1940 году она с торфом уже не работала, она работала в школе. Она жила в бараке больше десяти лет. Они были осуждённые, но тем не менее у неё была отдельная комната. А те, кто работал с торфом, жили по несколько человек в комнатушках.

Папа с 1919 года, в 1938 году он был совершеннолетним. За год до этого он поехал в Москву, поступил в пединститут, который сейчас МПГУ. Там он учился на отделении географии и картоведения. В дипломе написано: учитель географии средней школы, он всегда работал учителем георгафии. Когда события случились в 1938 году, его не было в Белом, он успел поступить. По счастливой случайности, его младший брат тоже был в Москве, было каникулярное время. У бабушки была родная сестра-близнец. Бабушка была Елена Михайловна, а та была Александра Михайловна. Существует поверье: если в имени буква Р, значит, твёрдый характер, по жизни идёт прямо и уверенно. Александра Михайловна, бабушка её называла Шурочкой, прожила очень интересную жизнь. Она умерла раньше бабушки, репрессиям не подвергалась. У неё было много мужей: пять официальных и ещё два гражданских брака. Лицом они были очень похожи. В молодости действительно были двойняшки. На фото бабушка молодая красивая, интеллигентное лицо.

Но учитывая жизнь, которую она прожила: почки, диабет развился, она была грузная в последние годы жизни – естественно, это всё отразилось на внешности. А Шурочка всю жизнь порхала как бабочка. Я не в осуждение, я ей восхищалась. Если баба Лена к нам в Коломну приезжала несколько раз за те годы, что мы жили в бабушкином и дедушкином доме, то тётя Шура приезжала всего один раз. И однажды они приехали вместе. Ровесницы, близняшки. Но выглядели они, если не как мама и дочь, то как тётя и племянница. Хотя не скажу, что бабушка так плохо выглядела, но на фоне Шурочки контраст был разительный. Шурочка с тонюсенькой талией, вся в шелках, она всегда носила шёлковые платья, яркие, пёстрые, туфли на каблуках. Бабушка не могла носить туфли на каблуках после работы в торфе. В городе обсуждали (моего отца и маму многие знали):

– Приезжала с вашей мамой, это кто?

– Это тётя, мамина сестра.

– Какая красавица!

Охи-ахи, удивлялись разительной разнице между ними. У неё был весёлый характер, она была прекрасная женщина. В неё влюблялись, она влюблялась, разлюбила – до свидания, официальный развод, новый муж. Так она жила. Откуда неё были наряды? В тот момент, в 1938 году, она была замужем за каким-то чином в НКВД. И мой папа у неё жил, потом она ему нашла квартиру, потому что его искали, приходили к ней. Её муж всё отрицал, естественно, сколько мог, отнекивался, что есть такие родственники. Они его прятали. Она сняла папе квартиру. Папу никто не нашёл. Младший брат был школьник, она пристроила его к знакомым, которые тоже работали в НКВД, т.е. всё скрыли, мальчик остался цел. Она способствовала тому, что Леночку, бабушку, не куда-то там угнали, а хотя бы в Московскую область. Она и её муж писали ходатайство, что человек заслуженный, школа нужна – и бабушку поставили завучем школы, потом она стала директором, будучи репрессированной. Это связи Шурочки.

Потом этот её муж тоже попал под колесо репрессий. Она выскочила за какого-то военного, как раз накануне войны. Этот военный был интендантом. По интендантской части служил на главных складах в Москве. Жили прекрасно. Младшему папиному брату очень сильно помогала. Папа, когда началась война, пошёл в 1941 году на фронт добровольцем. Бабушка переживала. Это она мне рассказывала: «Я с ума сходила!». Знаете, в какие войска его взяли? Сначала записали добровольцем. Опять-таки Шурочка посодействовала: его взяли в войска НКВД…

Про 1960-е, ваше детство давайте поговорим.

У меня была куча друзей. Поначалу ко мне дети ходили слушать сказки. Это летом. Я выходила во двор и читала. У меня была отдельная этажерка, она была полна детских книг. В том числе там были дореволюционные книги – дедушкины книги, он их переплетал, он их хранил, они переходили как бы по наследству. У меня осталось несколько штук. На них дедушка своей рукой писал: Симушкина книга, Зинушкина книга. Лёшиных не было (Алексей Леонидович, младший сын). Иногда встречалась Андрюшкина книга (Богоявленский Андрей, мой двоюродный брат), Алёнушкина книга. Как только доходила до меня, он писал: Алёнушкина книга, Алёнушке от дедушки. Может, потому что я любила читать. Тётка не любила читать, собирала книги, доставала книги по блату, у неё был отдельный книжный шкаф на Октябрьской, и там стояли корешки… Дедушка мне дарил эти книги.

Я летом выходила во двор. Я говорила: «Приходите, читать буду». Сначала двое приходили, потом четверо, потом больше. Под вечер собиралась вообще толпа.

Какого возраста дети были?

Это началось, когда мне было пять лет и до школы, потом мы уехали в другую квартиру… Дети от пяти до 13 лет. В детский сад очень многие не ходили.

Клавдия Александровна Кузнецова, которая занималась развитием сети детских садов, сама своих детей в детский сад не отдавала. Она твёрдо считала, что детей из приличной семьи нельзя отдавать в детский сад. Почему и я не ходила в детский сад. Я потом в интернете нашла статью для партийных работников, где объяснялось, что дети партийных и руководящих работников – мы не были руководящими, она-то была – не должны перемешиваться с детьми пролетариев и крестьян, не должны подвергаться идеологической обработке, которая ведётся в детских садах. То же самое говорила Клавдия Александровна и потом повторяла моя мама, которая вела историю. В 1950-х был отдельный предмет – Конституция СССР, там такое было, там объяснялось так… Но ребёнка отдать в детский сад не надо. И вообще это дети не те, с которыми надо водить дружбу. В окрестных домах дети были такие же, домашние, но по другой причине: детский сад стоил денег. Пусть это были малые деньги, но в окрестных домах люди жили бедно. Когда родители в соседних домах узнавали, что Алёна читает, некоторые приходили, спрашивали разрешение:

– Можно придёт моя (или мой)? Алёна сказки там сказки читает.

– Да, мо-о-ожно, она всем читает.

Отца все уважали, все знали, что он Вадим Михайлович. Он отвечал:

– Можно, даже нужно. У нас такие хорошие книги. Вы скажИте, может там ещё кто-то хочет.

То есть у нас была изба-читальня, но во дворе. Двор заросший густой травой. Я сидела или на скамеечке, или стульчик у меня был такой детский. Кстати, он развалился недавно, потому что грузная тётя на нём сидела перед компьютером. Стульчику этому было 65 лет точно.

Я сижу на лавочке или на стульчике перед лавочкой. И вот кружок на траве, живописный – дети. Русские народные сказки читала. У меня были большие издания с крупным шрифтом, в твёрдом переплёте. Во-первых, читала Маршака. Удивительно: дети не любят стихи, а здесь слушали всего Маршака. И даже говорили: «Прочитай ещё раз, я запомнить хочу».

Маршака, Чуковского (это всё в стихах, хотя у Чуковского есть и проза) зачитывала до дыр. «Приключения Чиполлино» – такого формата книга, даже не А4, а огромного, с иллюстрациями. Тогда не сокращали, не обрезали тексты. Я тут увидела в книжном магазине «Чиполлино»… это даже не пересказ, такое убожество, только выкинуть… «Золотой ключик» читала. Причём это неоднократно читалось. Было много книг писателей стран соцлагеря: венгерских писателей, чешских писателей. Содержания книг помню, а вот авторов нет. Книг было очень много, до сотни книг больших, в твёрдых переплётах. Тоненьких вообще была гора. Дедушка: «Разве можно так с книгами!» Наберется их штук десять, дедушка говорил: «Всё, забираю, сейчас я тебе их переплету».

Ещё я читала «Мурзилку». Мне выписывали «Мурзилку». Где-то ближе к школе, 1957-1958 год, папа начал мне выписывать журнал «Костёр», это ленинградское издание. Мне очень нравилось. Но друзья больше хотели сказки: «Да, нет, давай лучше сказки». Вот так вот читали. Это когда тепло, когда можно сидеть на улице.

Когда дождливая погода, книги нельзя выносить из дома. Книгу из дома вынести нельзя, а мы там не дочитали. А я читала много раз и знала чуть ли не наизусть. Другое дело, что не на что сесть. На карточках садились. И я рассказывала, рассказывала сказки. Очень любила я пересказывать сказки братьев Гримм. У меня сохранилось издание 1953 года Минского издательства: толстенная книга и тонкая-тонкая бумага. Я не знаю, сколько я это читала и перечитывала. Я всегда читала с выражением, и вот почему: ежедневно по радио с 10 до 11 с начала до середины 1950-х была детская передача – читали сказки, и русские народные, и разных стран, и литературные сказки. Читали сказки и дикторы, и театральные актёры, лучшие театральные актёры, заслуженные и народные артисты СССР. Я это слушала, содержание, конечно, запоминала, но я запоминала и их интонации. Потом я иногда пересказывала сказки, которые слушала по радио, повторяла с той же интонацией. Они та-а-ак на меня смотрели!

Что касается сказок братьев Гримм, там есть несколько сказок страшных. Одна про ведьму, которая жила в пряничном домике, она заманивала детишек и там их съедала. Некоторые мои друзья (были закадычные друзья – разнополые близнецы, мальчик и девочка) говорили:

– Только не надо «Пряничный домик»!
– Надо.
– Не надо, мы сейчас уйдём.
– Ну, уходите…
– Ладно, рассказывай…

Когда доходило до страшного места, они закрывали уши, потому что я не просто рассказывала, я рассказывала образно.

Ну, конечно, мы не всё время читали. Дети очень любили подвижные игры. Я была непоседой. Вы знаете, какое было моё любимое занятие? Залезть на дерево, зацепиться ногами, повиснуть головой вниз и раскачиваться!

Я вам прислала фотографию: вяз.

Вот почему у меня к этому трепетное отношение? Это мой вяз! Я на нём висела годами, с перерывами, вверх ногами, как настоящая обезьяна. С каждым годом я забиралась всё выше. Дерево росло, ветки становились удобными для сидения. Я там устроила себе дом, я там лежала, брала с собой подушку, потому что было жёстко, устраивалась, читала. Друзья знали, что я люблю лазать на деревья. Им тоже хотелось. Было время, когда я говорила: «Где хотите лазайте, только не на мой вяз не залезайте, это мой вяз». Но потом разрешала, да.

Двор. Это был такой прямоугольник. Вот, предположим, наш дом. Здесь заборы с соседями. Здесь амбар, сарай, где инвентарь Комаровых. Здесь сараи, в которых карета стояла, ещё что-то, ещё что-то, и они полуразвалившиеся. И вот мы там играли. Сначала просто в прятки. Потом в войну, не в настоящую войну, а делились на две группы, не знаю, что это были за побоища, но это были побоища, мы делали луки и стрелы, мы стреляли друг в друга.

Не в индейцев?

В индейцев точно не играли. Но почему-то конкуренция между двумя группировками в игре. Доходило до синяков, но неумышленно: можно было упасть, за что-то зацепиться, удариться… Играли. Начиналось всё с игры в прятки. Но когда все друг друга нашли, это уже скучно, некуда прятаться. Пытались сначала лазать по крыше сарая, но там всё трухлявое,  потом на заборы – находили места, где полазать. Приходили дети лазать по сараю. Иногда лазали в чужой, хозяйский, сад. Я боялась, что будут рвать – нет, не рвали, но всё равно, ругали, конечно. Несколько раз, больше уж я говорила: «Нельзя, хозяева ругаются, мне попало». Придумала я, ничего мне не было, может, никто даже не заметил..

Из своего двора вы дальше не уходили? На реку, допустим?

Только со взрослыми. С папой ходили на Коломенку. Потом стали ходить на Москву-реку, на «дальние песочки» – это там, где сейчас Ледовый дворец. Там такой был песок! Когда построили Шавыринский дворец, конечно, всё уничтожили. Там был шикарный пляж! Потом, когда я подросла, стала ходить на Пьяную луку, это в школьные времена, с 1965 года. Потом стала ходить на Оку: в 1968 году перебрались на Окский, – и вот уже 50 с лишним лет я хожу в Бочманово.

Про зимние детские развлечения расскажите.

У нас во дворе собиралась орда. Папа, иногда дядя помогали делать горку из снега, и мы катались на санках, во всю длину двора. Откуда был снег? У меня сейчас глаза не смотрят на неухоженные тротуары. У меня это уже в крови: в 1950-е годы жители любого дома, не коммунального, частного, должны были убирать асфальт перед домом – до блеска, до асфальта. Бабушка всегда этим занималась, ей помогали папа и я, больше никто. Бывали снежные зимы. Были большие санки специальные, фанерный ящик – папа попросил, в мастерской школьной его изготовили. На уроках труда мальчики получили пятёрки за этот ящик, он притащил тот ящик. Чистили снег. Открывали ворота. Были ворота во двор, они открывались только зимой, вообще ими не пользовались. Набивался ящик, мне казался – огромный ящик. За вечер по несколько ящиков свозили во двор, просто в сторону. А в выходной день папа горку строил. Я, как могла, помогала. И приходили толпы детей, их мы тоже использовали. Для чего? Чтобы горка была хорошая, надо поливать водой. Чтобы поливать водой, нужно идти на бассейку. А на бассейку идти далеко, детям, конечно, через дорогу не надо. Папа говорил: «Саша, папе скажи, пусть за водой сходит, надо горку поливать». Саша бежал домой, говорил: «Пап, горку заливают у Алёнки». Папа  принесёт два ведра – уже хорошо. Другие соседи приносили, заливали. Вот это были развлечения.

Конечно, снежки. Какие битвы были! В один год, помню, даже снежную крепость построили, воевали. Потом родители сказали: хватит. Полтому что снежки были плотные, сбивали ледяные снежки – кому-то попало в щёку, кому-то по голове… травмоопасно.

Это до 1958 года. Потом вы переехали.

Мы переехали на улицу Гагарина. Тогда она называлась ещё Сталинградской. В Гагарина переименовали после 1961 года. Впритык к проспекту Кирова, дом номер 21, следующий – номер 19. Вот нам дали комнату в нём. Плюс – толстенные стены, кирпичные. Минус – все внутренние перегородки фанерные и сухая штукатурка. Это ужасно. Дали комнату (квартира на две семьи). Жуткая теснотища, потому что, конечно, два книжных шкафа, гардероб такой – нас же четверо, – постель, где родители спят, диванчик, на котором спал Миша. А я уже спала посреди комнаты, мне разбирали раскладушку. Там был зачем-то круглый стол и обязательно письменный стол. Папа все письменные дела окончательно делал на работе, в школе, а мама работала за письменным столом. И мне уроки надо делать. Я уже часто уходила на кухню, там писала, соседка ворчала: «Что в своей комнате не занимаешься». А спала я на раскладушке в маленьком свободном пространстве комнаты. Это была коммуналк на две семьи.

Не было мысли остаться в доме?

Нет. Там вообще без удобств: туалет на улице, мыться в бане, газа нет. А в квартире уже были все удобства. Вода только холодная, но была колонка, можно было мыться. Кстати, к соседке каждую неделю приходило человек до десяти родственников, которые мылись в этой ванной. Они потом ванну за собой не мыли. Между моей мамой и ею возникали конфликты. Это были татары с некоторыми своими особенностями.

Что ещё поменялось в укладе в жизни с переездом?

Я пошла в первый класс в школу номер 26. И первые полгода я там училась и жила у дедушки с бабушкой. Я сразу туда не переехала, на Гагарина. Школа 26 – это где сейчас МФЦ ну Уманской. Всё хорошо. Но потом мама решила, что надо жить дома, и перевела меня в 9 школу. В 1959 году в первый класс я пошла. Зачем было переводить в 9 школу? На 1 сентября 1960 года эту школу превратили в старшую школу: только 9, 10, 11 классы. Среднее звено и младшее из школы вывели. Но начальные классы вывели в школу номер 5. Она располагалась очень интересно. На повороте с проспекта Кирова на Октябрьскую было старинное красное здание. Стены полтора метра толщиной. Я позже разговаривал с мужчиной, который занимался взрывными работами, кода это сносили: «Там, – говорит, – наверное, надо было атомную бомбу бросать».

Разместили там все младшие классы… первый класс даже не стали набирать… 2, 3, 4 классы. Замечательное здание. Там было очень комфортно, уютно, я там проучилась 2-3 классы. Домой близко. После уроков я ходила к бабушке каждый день. Иногда даже домой вечером приходила, только ночевать. А в 4 классе опять пертурбация: эту школу закрывают, потому что здание понадобилось горкому комсомола. Здание чудесное. Куда девать детей? Детей перевели в филиал школы 22. В 1961 году мой папа из 10 школы, где был завучем, переводится директором в 22 школу, это напротив Горбольницы. Та школа, куда перевели всех этих учеников, филиал 22 школы, находился у «Сада дворца». Дети у нас были с рабочего посёлка, с улицы Гагарина, они ехали до остановки «Сад дворца», переходили дорогу очень оживлённую (там поворот с Коломзавода) – это всё нехорошо для маленьких детей. А меня перевели обратно в 26 школу. Начиная с 4 класса и дальше я училась до конца в 26 школе. Самые тёплые воспоминания. Лучшая школа в городе была. Прекрасные учителя. Учителя как учителя были безупречны. Как люди – не все. Главное – знание давали. И 26 школа была очень долго подшефная, экспериментальная, подопытная пединститута. Мало того, что некоторые учителя работали как учителя и как преподаватели в пединституте, всевозможные экспериментальные занятия с нами, приезжали московские учителя-преподаватели. Основной коллектив всегда был в тонусе, потому что в любой момент могли приехать из Москвы с проверкой, проконтролировать. Так что с этой школой мне повезло. И расположение хорошее.

Это наш двор. Это сарай, где карета, где я нашла продовольственные карточки и много всякого хлама 20-30-х годов. Это корабль. Это любимая игра моего двоюродного брата, он в переднем ряду. Меня сажали сзади. Я не имела права встать, если капитан не прикажет. А капитан мой брат. Почему он это любил – его дядя был моряком, брат его деда был капитаном ещё в Первую мировую войну, т.е. они были сдвинутые на морских делах. Сами выкладывали корабль, потом убирали. Сами сигналы подавали. Мне говорили: «Говори ту-ту». «Сам ты ту-ту, никаких ту-ту, уйду, не буду с вами кататься!» Им было интересно, мне – нет.

Вот кучка моих закадычных друзей. У нас в семье фотоаппарата не было, фотографировал папин ученик. Иногда папа просил прийти пофотографировать.

«Изба читальня, но во дворе»

«Дом, но не наш дом»

«Вяз. На нём я висела годами, с перерывами»

Я называла это «карета»